Марат Тарасов
Мне уже приходилось писать о Наталье Бурской, чувствующей поэтическую ткань как собственную кожу и словно играющей оттенками слова. Пока ей не хватает ощущения стихотворения как целого – того, что в нём должен быть доминирующий образ, а другие, зависимые от него, могут перекликаться друг с другом, как в лесу, создавая впечатление гармонии и единства. Начиная стихотворение, автор не слишком ясно представляет, о чём оно будет, что главное в нём. А подсказывать это должна интуиция, то самое подсознание, о котором она упоминает в своих стихах. Незримую нить Ариадны всё время надо ощущать в руках, иначе запутаешься в лабиринте побочных ходов.
Среди женщин-поэтесс Карелии Наталья Бурская представляется мне одной из самых перспективных, в ней есть что-то от мандельштамовской поэтической свободы, от его творческого своенравия и произвола – верных признаков творческого характера.
Разве не удивляют необычностью и в то же время естественностью, к примеру, строчка: «Какой печальный день сваяли стеклодувы…». Нечто от японской живописи есть в словах: «И коснётся руки мягкой кисточкой чьё-то дыханье». Поэтично и желание «сердцем прочесть всю в прожилках изнанку листа».
Перелистываю страницы души Над огнём синеватым горелки, Чувства в кастрюльке томятся, Вспухает опара Но написалось не то – Размышления скудны и мелки, Фантастический замысел Выбился струйками пара. Что ж, скороварка подспорье В домашней работе, Нет ничего удивительней Пахнущих щей. Но оборвётся судьба На высокой томящейся ноте, И с мечтою расплатишься – Это в порядке вещей. Я увидела даль Из бойницы той башни стрелецкой, Из которой история Глянула в душу мою, И незримая муз С картинкой милой детской Опустилась ко мне И направило в небо ладью. Мне предчувствие женское Всё-таки что-то шептало, Чудеса обещало, Хоть я и не верила в них, И ночами сползало В палящую мглу одеяло, И меня обнимало Неистовство вихрей сквозных. Но ещё не сошлись И не выпали вещие числа, Лепестки не раскрылись, Не сбылся пророческий сон. Открываю словарь И грущу над оттенками смысла, И всё весточку жду Из вишнёвого сада времён. *** Я отшельницу-душу Заброшу в глубокую реку Иль в сухой бурелом – Пусть блуждает и ищет пути, Пусть аукает мглу, По-язычески молится эху И мечтает в глуши На саму на себя набрести. Чтоб с бездонною вечностью Близко и коротко знаться, Чтобы сердцем прочесть Всю в прожилках изнанку листа И воочью увидеть, Насколько искусна оснастка Золотого шмеля В глубине смоляного пласта. И коснется руки Мягкой кисточкой чьё-то дыханье, Я скорей уловлю, Чем услышу серебряный звон, Кисеею души Я накрою шмеля подсознанья И боюсь одного – Как бы снова не вылетел он. *** Какой печальный день Сваяли стеклодувы: И фонарей шары Тихи, как мавзолей, И сомкнуты мертво Пустых кувшинов клювы, И холоден хрусталь Негнущихся стеблей. Жизнь в колбе так скучна! Ни пенья, ни порханья И не порыва в высь, Не буйства через край. Другая ипостась, Сбивай моё дыханье И с бабочкой в крови Летать мне не мешай. И снадобье в стекле Пусть кажется янтарным – Не поднесу к губам Напиток бытия, И кто бы ни манил Виденьем святозарным, Великая судьба иная – Не моя.
